?

Log in

No account? Create an account

Руки назад!

Вы, наверное, думаете так: «А, ну ладно, не очень симпатичный священник, чего-то там себе замышляет, чего –то там себе шуршит… Неискренен он. Недоверчив. Злопамятен. Страшно». И ваша фантазия превращает его в змея, что соблазняет вашу жену, отправляя его в постель заместителя по кадрам, либо ласково целует её в шею и показывает себя как настоящий широкоплечий и здоровый мужчина, хозяин всяких ненужных вещей и понятий…

Вы, наверное, думаете так: «А, ну ладно, не очень симпатичная рептилия, похожая на не очень приятного человека, которому  уже давно удобно размахивать гибким  и твёрдым хвостом из-под плаща». Ваша фантазия превращает его из несимпатичного гражданина в пресмыкающееся, которое по ночам уползает в мир по тюфякам и котомкам железнодорожного вокзала, превращая усатого старшину в господина мира, который топчется по головам и спящим конечностям.  Тоже, конечно, неприятно, что уж тут скажешь. Потом же надо знать литургию, там, молитву, и так далее.  Мол, ладно, все мы одинаковые, думаете вы. У всех у нас раздвоенный язык и страшное жало, любому человеку нужны отдых, подозрение и возможность расслабиться.

На самом деле, нет! Это есть вполне себе взрослая гремучая змея в сутане. Не человек, что превратился, не змея, что позвала и соблазнила. Тупая, злая, обидчивая гремучая змея, шепчущая молитвы, и наизусть зовущая апостола Павла!

Всё просто как сапог старшины Зелёного. Морда в кровь.

А Козлевичу?

Люди, расселившиеся в болотистой местности от Бреста до Лиозно, вновь явили Солнечной системе свой саблезубый и непримиримый характер. Вновь Плутон и Уран почувствовали на себе, что произойдёт, ежели их зацепить за самое святое, за историческую память.

Где-то там в Швейцарии что-то не то сказанул польский посланник, потребовал там чего-то откуда-то спилить, чем разгневал обитателей Олимпа, Зевсов и Гефестов, мирно до поры до времени сеявших золотистую рожь на бескрайних полях под Речицей и кукурузу под Добрушем. Загремели горы, зазвенели молоты, налетели тучи, повылазили из своих нор сказочные осьминоги и на головы неосторожных панов Кшепшицюльского и Пшекшицюльского полетели молнии, требования раскаяния, желание получить репарации и вернуть Белосток, а также - воззвания к достоинству, дескать, оккупацию уже давно надо назвать оккупацией, и вспомнить, как делили нас без нас…

Общественная мысль загудела и заблистала жгучим огнём на тёмно-синих небесах. Надо, говорит общественная мысль, в швейцарской прессе поднять скандал, и тогда, возможно, швейцарская власть заметит наши волны и укажет панам Кшепшицюльскому и Пшекшицюльскому на недопустимость и невозможность. Мы встанем, возьмёмся за руки, построим живую цепь через всё Полесье, говорит важное мнение, поднатужимся, надавим на швейцарские власти и заставим их с нами считаться, дабы поприжать обнаглевших ксендзов.

По поводу брутального нарушения хитрыми поляками национального достоинства жителей Слонима и Полоцка выступил МИД. Бравый гражданин в пинжаке и с умным лицом школьного учителя черчения заявил, что можно обойтись без грубого вмешательства в дела общественных объединений и похвалил идею. Это и понятно: ведь ничто не задевает чувств трудящихся больше, чем вмешательство панов Кшепшицюльского и Пшекшицюльского в дела общественного объединения в Швейцарии. Тем более, если речь идёт о памятнике национальному герою. Даже местное начальство, как мы видим, стоя на трибуне с советским гербом, заявило и вмешалось.

Нотабене.
Не до отдыха мирным труженикам совхозов и колхозов. Теперь под их гнев попал министр обороны. Собирает подписи разгневанный люд. За отставку не справившегося со своими обязанностями. А вместо него наш усатый звеньевой назначит Максимуса, героя Рассела Кроу из «Гладиатора».

1939 год. Расстреляны товарищи Ягода и Ежов. И на экране появились следователи НКВД, которыми руководит не только большевистское правосознание, но и желание разобраться и вникнуть, дабы не обидеть невинного человека. А вдруг ошибка? И следствие они способны провести грамотно, с огоньком и душой, выискивая улики и доказательства, а не основываясь только на интуиции. В ход идут промокательная бумага, лупа, кропотливое восстановление порванной записки, пуговица, выезд на местность и весёлая непринуждённая  беседа с молодыми свидетелями. Они охотятся по всем правилам, чтобы не выстрелить вхолостую и не опорочить невинного человека. Таковы Ларцев (распрекрасный Михаил Жаров) и Лавренко (харизматичный Сергей Никонов), следователи нового призыва НКВД. Вроде как, у нас ни за что не сажают. Вся такая внимательность к деталям следствия и превращает фильм в неплохой детектив, который даже немного держит в напряжении.

Инженер-авиаконструктор Кочин (серьёзный Николай Дорохин) вопреки запрету берёт домой чертежи нового самолёта, чтобы внести некоторые изменения по результатам последних испытаний. Почему не остался на рабочем месте? Потому что дома, за стенкой его ждала соседка-любовь Ксения Лебедева (так-сяк Любовь Орлова), с которой он пообещал провести вечер. Разрывается между чувством и долгом… И, конечно, враги, коих тьма вокруг, его наказывают за этот промах.

Шпионов, вредителей и врагов меньше не стало. Они вкусно едят в ресторане «Националь», занимают должности начальников отделов на важных заводов и вербуют и шантажируют несмышлёных девушек, проникая даже в личную жизнь инженеров-конструкторов.  Но победить и разоблачить их можно только точными и честными следственными действиями и суровым сочувствием, а не расстрелами и подозрениями всех подряд. Чекистская оттепель.

Однако, Александру Мачерету, который сам снялся в фильме в эпизодической роли директора завода, и Юрию Олеше удалось показать людоедам  красивую фигу в кармане и сунуть камень за пазуху. В тот самый роковой вечер в комнате Ксении Лебедевой сломались ходики, и она просит Кочина починить их. Он говорит, что это сложная работа…

- Вы можете починить?
- Починить ходики? Чёрт его знает… Вы знаете, это самая загадочная машина.
- Вы ж самолёты строите.
- Ну, самолёты…  Самолёты это что, самолёты это знаете, а ходики – такая машина… У-уу.. Ну что ж давайте попробуем.

И не смог.

Портрет Сталина на стене. Интеллигентного вида человек по фамилии Галкин, говорящий на языке Юрия Олеши, оказывается вредителем и предателем. Сломанное время. Его никто не может починить и исправить.

И, конечно же, портной Абрам Гуревич и его жена Ида (неподражаемые Борис Петкер и Фаина Раневская) – это фильм в фильме. Не оторвать глаз.


437640.jpg

Tags:

Изнасиловал грязным жестоким ботинком…


Потёмки – это не только чья-то душа, но и твоя тоже. Лес - это человеческий заповедник: неприступный, гордый, красивый, величественный в страдании, но и жалкий, трусливый, жестокий, полный тёмных и страшных страстей.

Во двор к женщине, у которой две недели назад немцы повесили мужа за два украденных мешка цемента, пришли два дезертира, солдата вермахта, один раненый, второй – несмышлёный мальчишка, непонятно как попавший на войну, и потребовали отвезти их на телеге к австрийской границе. Через тёмный незнакомый лес. Женщина, планируя месть против двух беззащитных врагов, по дороге выбрасывает из повозки их оружие: то пистолет, то штык. Она постоянно нащупывает топор, что лежит в ногах, и не перестаёт молиться.  

Открываются ворота, и скрипучая телега въезжает на территорию заповедника, где нет внешних ограничений, законов, придуманных людьми. Только сами люди, их души и чувства. И в этом страшном раю люди, говорящие на разных языках, понимают друг друга, а любовь и страсть загораются там, где их не должно быть. И те двуногие, которые вроде бы должны тебя защищать  и которые вроде бы говорят с тобой на одном языке, оказываются людоедами и монстрами. Тёмный лес. Заповедник людских страстей.

И топором под днищем телеги можно воспользоваться в любой момент.

Жестокое и необыкновенно мудрое кино представителя чехословацкой новой волны 60-х Карела Кахини. Наверное, о войне… 



Tags:

Машинист

В одной деревне жил юноша по имени Ахмед. Он работал шофёром и водил большой-пребольшой грузовик с белым кузовом и прицепом, и был простым, очень весёлым и жизнерадостным молодым человеком. У Ахмеда было много братьев и сестёр. Свою семью он любил больше всего на свете. Уважал своего отца и почитал маму. Так и говорил: «Моя мама». И очень расстраивался, когда кто-то пытался обидеть её или отозваться о ней без должного уважения. По вечерам Ахмед ходил в мечеть. Там он снимал обувь, кланялся и говорил: «Аллах Акбар!». И Аллах с любовью отвечал ему, даря радость, что переполняла его молодое сердце.

И так много было радости в сердце Ахмеда, что не терпелось ему поделиться ею. Он представлял себя рекой, которая дарит жизнь всему необъятному миру. Поэтому каждый раз, когда его красивый грузовик с весёлым гулом мчался мимо автобусной остановки, Ахмед изо всех сил жал на клаксон на большом рулевом колесе. Так он приветствовал симпатичных молодых девушек, скучавших в ожидании рейсового автобуса. И таким радостным был звук его грузовика с прицепом, что задумчивые девушки немедленно начинали заразительно смеяться, прыгать, и каблучки их туфелек стучали по бетонному полу остановки. Уж очень нравился им этот молодой шофёр с большим сердцем. И вокруг цвела сирень, и спели бананы.

И так Ахмед любил трубить в клаксон, что однажды разучился разговаривать. И стал сам гудеть как автомобильный сигнал. Гудит и гудит. Дома, в гостях, в мечети. И стали люди сторониться жизнерадостного Ахмеда, стала его радость в тягость односельчанам. Ибо как понять человека, который только гудит как паровоз? Остался Ахмед один, даже Аллах покинул его. Так и ходил он опечаленный, пряча глубоко в сердце радость свою. И видели люди его гудящую фигуру-призрак в разных концах деревни, и слышали печальный  и пронзительный звук гудка. Но как-то раз Ахмед поскользнулся и упал в глубокий ров, залитый цементом, который сам только что выгрузил из своего красивого белого грузовика. Рабочие обложили его железными прутами арматуры, и превратился жизнерадостный Ахмед в железобетонную сваю для опоры дома его младшего брата. 

Как-то вот люди любят сетовать и ворчать, мол, вот раньше было, а сейчас не так чтобы очень. Молодёжь не та, время зыбкое, морально подвижное, раньше была сталь, кровь и земля, и люди проще были, но искреннее.

Это всё неправда. Нет никакого «сейчас» и «а вот раньше». Говорят же седовласые мудрецы, что время – это круг, язык бабочки, огромная арена цирка. Всё вертится и всё повторяется. Видали мы таких, одним словом.

Видали мы и Шумерское царство, и Месопотамию, и Вавилон, и Согдиану с Бактрией, и Александра Македонского. Видали мы достающего до звёзд великана Гильгамеша и Иосифа Прекрасного, сидящего у края колодца. А потом кто-то с кем-то чего-то не согласовал, в универмаг не завезли колготки, в туалете девятого вагона скорого поезда «Ленинград – Одесса» сломался замок, раздался ядерный взрыв, земля расплавилась и превратилась в кожу бегемота. И торчали из неё одни металлические штыри.

Потом из моря вылезла какая-то гадость, размножилась поперёк себя, и всё началось заново. Мамонты, питекантропы, наскальная живопись. Вновь мужчинами овладело новое незнакомое чувство. Охота превратилась в конфеты и цветы. Изменились речь, интонации, тембр… Участилось дыхание, появилась тревога.  Слова стали ложиться красиво и складно. С развитием орудий труда и прихода газовой плиты на смену ухвату и дровам к охотникам присоединились и хранительницы очага. Все начали вздыхать и протягивать руки к солнцу. Развились демократические процедуры. Мир стал краше, шире, длиннее, сильнее, быстрее, толще, мягче. Люди выросли над собой. Красивые и стройные речи зазвучали в адрес общественно-политического устройства и её отдельных недостатков. Самые способные и прыткие стали ловцами душ и звали вперёд за собой туда, где ещё лучше,  краше, шире, длиннее, сильнее, быстрее, толще, мягче. Стройные слова вдохновляли разработчиков ядерных технологий, строителей санаториев-профилакториев и героев-воинов в касках и беретках. Покорители космоса смотрели бодрей и лучистей. И опять Гильгамеш трогал звёздный небосклон.

… а потом опять не починили замок в туалете девятого вагона скорого поезда «Ленинград – Одесса», в конце месяца не выкинули колготки воронежской трикотажной фабрики в универмаге, и всё началось сначала.

Поэт – он всегда в душе пассионарный комсомолец. Он не боится помощников первого секретаря райкома, он назубок знает историю всех орденов комсомола, он уважает принцип демократического централизма. У настоящего поэта в душе гитара, костёр и полушубок, который он набрасывает на плечи избранницы, дабы та не мёрзла длинными романтическими ночами под луной. Она колется об его бороду и счастливо улыбается, представляя, как он отнимает у земли  и небес их забытые тайны. Семейное счастье – это золотой костыль БАМа и бурные потоки Братской ГЭС. Поэт пламенно выступает на съездах, конференциях и юбилеях, а в свободное от покорения галактик и созвездий  время собирается со своими коллегами, другими поэтами, на даче,  и тихонько, под столом и в шкафу рассуждает о бренности сущего и тяжести профессии. И даже позволяет себе кого-то там немного поругать, но только осторожно, а то ведь дачу отберут, талонов на усиленное питание не выдадут, в Ялту не пустят, на воды в санаторий…

Бывает, конечно, что возникает другая, несколько тревожная тенденция. Поэт хандрит и болеет душой. Он – постоянный обитатель абортария и вытрезвителя. Вместо людей и друзей его окружает белый кафель и односложные тумбочки. Сейчас придут санитары… Милиционеры толкнут «телегу» на службу, в союз писателей… Поэт питается сигаретным дымом и выходит из дома только для того, чтобы купить покурить. Он вздрагивает и дёргается от солнечного света, и каждый оклик на улице воспринимает как покушение на свою жизнь. Его женщины случайны, мужчины неверны, а если верны, то не те. Его жилище обязательно неуютно и неустроенно, а всех тараканов на кухне поэт в столбик знает по именам, и насекомые никогда не отказывают ему в беседе. Под кроватью поэта живут чудовища в белых саванах, а вокруг снуют шпионы в плащах. Торжествуют пустышки и бездарности, и только он один, гений и талант, погибает в безвестности, копаясь в своём столе. Ему страшно, он втягивает голову в плечи и зажмуривается...

Во время разговоров со смертью, с дьяволом или с секретарём первичной писательской организации поэт никогда не забывает приоткрыть один глаз, чтобы проверить какое впечатление он производит на окружающую среду. Интересуется моклобемидом, флуоксетином и пароксетином. Скажите, а как они действуют? Он беспокоится, достаточно ли на него направлено софитов и пытливых взглядов? Ломает комедию, играет в скромность, в вежливость, и всем неизменно говорит «спасибо», хотя это «спасибо» следует читать не как «спасибо», а как «попробовал бы не восхититься, мразь!».  И на целые два часа удаляется на покой. До следующего раза, до следующего произведения, которое он представит на радость подобострастной публике.

Поэт, как существо социальное и экстравертное, любит собираться с друзьями, почитать своё и послушать чужое. Чужое он может похвалить, показать, как он сражён и убит, но на самом деле, он читает и уважает только себя и свои грёзы-розы, страданья-мечтанья, подарила милая, мне ты. Он не понимает улыбок и, как правило, серьёзен как надгробие. Потому что нет ничего важнее и тяжеловесней его самого и его произведений.

Поэт живо откликается на социально значимые катаклизмы. Без его участия вряд ли что-то может произойти, хотя на публику он говорит, что он романтик и исследователь душ, и что мирская суета ему претит, но краешком глаза всё же угадывает мелодии Валдиса Пельша и буквы в капитал-шоу «Поле Чудес». И ждёт, что ему вот-вот позвонят из газеты, дабы поинтересоваться его мнением по тому или иному важному общественному поводу, а он таким скучающим тоном расскажет как ему всё равно.

Вот, к примеру, взять самый крупный конфликт последних лет: антифашистское восстание в Донецком угольном бассейне. Люди в спортивных костюмах Sunsea с завязочками на животе объявили независимость, дабы свободно говорить на всех тридцати словах только им одним понятного языка. Когда речь идёт о свободе и языках, поэт, конечно, остаться в стороне не может. Его зовёт вперёд бурное сердце и чистая совесть.

- Мы должны туда срочно поехать и устроить поэтический  фестиваль, чтобы напоить людей с глупыми лицами живой водой из свежего родника своего чистого слова. Хунта перекрыла людям воздух. Горловка и Енакиево страдают без витаминов. В Макеевке и Торезе погиб весь урожай капусты и морковки. Отважным повстанцам с чёрными лицами и с кулаками полными вазелина угрожает цинга и сыпной тиф, - кричат поэты.

И столбик кровяного давления зашкаливает. Сердца гремят как страшный советский холодильник.

- Но зачем же вам ехать туда через наши пропускные пункты? А вдруг эпидемия бездуховности вспыхнет в Кременчуге и Виннице, а вы не сможете помочь страждущим и больным лепрой, не сможете одарить своей жгучей рифмой жаждущих исцеления на протяжении трёх лет? Где логика? Несите чистое слово своего родника через КПП Украины, - недоумевают, и как бы… не то, что спорят, но стараются дать дельный и полезный совет другие Надсоны и Апухтины.

И подчёркивают – мы против политики. Мы не смешиваем высокую поэзию, мирный фестиваль для шахтёрский семей  с вопросами административно-территориального деления.

Но Пассионарии не слушают Голоса Рационального Разума. Перехлёстывают эмоции, местами наблюдается переход на личности. Они-то ладно, они все верлибристы, но вы-то как оказались в такой компании?!  Как вы можете в таком благородном деле думать о каких-то штампах в паспорте и шлагбаумах? Мы же поэты, мы на белом свете живём! В краю людей с квадратными челюстями засуха и духовная смерть! Мы несём в своей воде наши нежные ладони светлого слова!

Гильгамеш вновь касается звёздного небосклона, а сквозь деревни и поля стучит скорый поезд «Ленинград – Одесса» с поломанным замком в туалете девятого вагона… Постельное бельё за рубль липнет к рукам, а земля опять становится похожа на кожу бегемота.

И из неё торчат металлические штыри.

Про нераскупоренность любви писал ещё Саша Чёрный в повести «Первое знакомство». Вот так: «Сентиментальность? Скорее, я думаю, любовь; большие её запасы остаются в городе нераскупоренными, а тут за день столько простого и ясного увидишь, - того, к чему все пути уже закрыты, - что невольно раскупориваешься и выходишь из берегов».

Когда любовь не находит выхода, когда она замкнута в четырёх стенах и глупых романах, она превращается в сентиментальный призрак смерти. В Томми Тани, японского поп-певца, который давно уже умер. Если ты ищешь любовь в его песнях, в поваренных книгах для извращенцев и обжор, в модных журналах и телерекламе, то окажешься в лапах древнего глупого проклятия, которое неизвестно даже, существует ли. Когда не замечаешь беззаветно влюблённую в тебя родственную душу, а крутишь хвостом в поисках каких-то приключений и знакомств, то становишься лёгкой добычей смерти, и вокруг всё превращается в руины, и сакура превращается в пепел.

Любовь – страшная сила, она может убивать, если с ней неверно и неосторожно обращаться.

То же самое, если ты ищешь от женщины только лёгкого развлечения или вкусной еды, тебя сдует с крыши призрак Томми Тано.

Победить смерть можно только искренним и глубоким чувством, обоюдным. Проклятие можно снять, если в лису влюбится отважный человек и если она ответит ему взаимностью. И тогда станет свет и путешествие в Японию.


Tags:

ОСИПОВИЧИ-БЛЮЗ

Нет, всё было не так. Никаких дорогих друзей и уважаемых любителей спорта. На самом деле комментатор Новицкий говорил, а не пошло ли оно всё на хуй, вместе с вами, сборищем мудаков, говорил так он, имея в виду именно это на самом деле. Вы думаете, меня интересует этот ваш сраный хоккей «Динамо Минск» против «Дизелиста» из Пензы? Меня вообще ничего в этой жизни не интересует, кроме карьеры, путёвок от профкома, а мой профком, это не ваш профком, и возможности ебать вам мозг до конца жизни, неся с экрана всякую хуйню. Я за это маму с папой продам и от сестры откажусь публично, не то что выключу хоккей на тринадцатой минуте третьего периода. И счёт, говорил этот Новицкий, я узнаю раньше вас, потому что, говорила эта падла, я хоккей досмотрю тут в студии, а вы, тупорылые обрубки, облезлых Буслика с Тимошкам будете смотреть и слушать Дзеда-Барадзеда. А потом у вас будет «Панарама», которая, блядь ха-ха-ха, будет всегда, будет даже тогда, говорил он, говорила эта сволочь, когда случится ядерная война и выходить она будет ровно в 21.00, потому что, если по-другому, то не видать мне поездок от профкома и безукоризненной чистоты по линии парткома. Вы сдохнете, вас похоронят ваши обрадовавшиеся родственники, будут бросать на засранную, на загаженную вами же и такими как вы улицу дохлые тюльпаны, купленные у беззубой бабки возле «Центрального», вас быстренько закопают на хуй, даже если вы вздумаете постучать изнутри, потому что ваши поганые родственники будут счастливы избавиться от вашей тупой рожи, стучи из-под гроба-не стучи, и вам сыграют на жёлтых погнутых трубах какую-то хуйню какие-то дядьки в обвисших на жопах штанах, и всё закончится, и закончится ваше гнилое и никчемное существование, а она будет, эта «Панарама». И после ядерного взрыва, и после торнадо в Буда-Кашалёве, и после веерного отключения горячей воды по микрараёнам, так говорил он. И с Валянцинам Аксенцюком, Зинай Бандарэнкай, и Уладзимирам Шалихиным. И в конце, если, блядь, говорил он и радовался, если вы, блядь, досидите до конца, будет спортивный выпуск, но счёт игры… захлёбывался он от счастья, вы думаете это минское «Динамо» с узбеками из «Бинокора» и казахами из «Енбека» кого-то волнует? Говорил он, рассказывая, что пора прощаться на тринадцатой минуте третьего периода, потому что сначала в 20.45 нас ждут Тимошка с Бусликам, эти мутированные Хрюша со Степашкой, а потом она – «Панарама». И там, да, блядь, будет спортивный выпуск, но счёт игры с харьковским «Динамо» вам там не скажут, потому что, ликовал он, эта экранная мразь, говорил и ебал мозг этот комментатор Новицкий, спартакиада Добрушского района по городкам интересней,  и велогонка коллективов физкультуры заводов тяжёлого машиностроения по маршруту, говорил и имел в виду на самом деле именно это, он, этот Новицкий, которого ничего никогда не волновало, кроме собственной жопы и настроения начальства, Волковыск – Молодечно с попутным возложением цветов к памятникам воинам-асвабадзицелям на раёне важнее. А счёт вы узнаете, захлёбывался от восторга комментатор Новицкий из телевизора, из «Физкультурника Белоруссии» за две копейки из «Союзпечати». Послезавтра. А мы вам даже не сделаем так, как делает Москва, которая показывает третий период полностью после программы «Время», потому что у них свои задачи, другое начальство, другой Геленджик и профком, а для тех, кто не хочет узнать счёт, дают время приглушить звук в своих телевизорах. Мы вам даже, подпрыгивал на своём стуле от счастья Новицкий из белорусского телевидения, не дадим этой возможности, а если и скажем, мол, приглушите, куски дерьма, свои приёмники, то скажем счёт быстро, так, чтобы вы не успели добежать. Но и на это вам, недоделки и унтерменши, надеется не стоит, просто потому, что мы так не сделаем, мы даже об этом не думаем, ни счёт не скажем, ни третий период не покажем. Так говорил он, Новицкий, и радовался.

* * *

А там пермский «Молот» шёл в атаку и Юрий Кривохижа бросался под шайбу.

* * *

А я, заявлял Валянцин Аксянцюк с рыбьими глазами из телевизора, я – лепрекон, я сморщенный злобный карлик из леса под Толочином. Да, говорил он, я даже не лепрекон, я – гуманоид из системы Туманного Жирафа, у меня кровь зелёного цвета, смотрел равнодушно в красный огонёк камеры Аксянцюк, рассказывая про «Панараму». И говорю я на красивой и правильной беларускай мове, смеялся Аксанцюк нам в глаза, потому что надо, не скрывал Аксянцюк с рыбьими глазами, чтобы беларуская мова вызывала в вас, стадо баранов и глупое пушечное мясо, тошноту. Чтобы, Аксянцюк не моргал своими рыбьими глазами, в которых блестели капилляры зелёного цвета, навсегда она в вас вызывала тошноту и омерзение, чтобы вы всегда видели мои рыбьи глаза и слышали про гаспадарку и гектары. И сейчас, в 21.00 ровно, я, блядь, вам, недоделкам и недоноскам, расскажу про пленум, и скажите, спасибо, продолжал не моргать своими глазами без ресниц, которые на самом деле были с ресницами, но казалось так, что у этой мерзкой твари Аксянцюка, вылезшей из глубин морских впадин или прилетевшей действительно из галактики Медузы, нет ресниц, потому что его ресницы были настолько бесцветны  и уёбищны, что казалось, что их нет. А там, откуда он прилетел,  все- все похожи на рогатых крыс и гадких земноводных лягушек, оттуда прилетела эта гадость, которая говорила и открывала рот, сейчас, мол, я выебу вам мозг до конца, хотя нет, у вас всё равно его нет, вы – свиньи и тупые животные, ваше место – в лагере и в поликлинике для опытов, поэтому, бляди тупорылые, я сейчас всё-таки расскажу вам про пленум, потому что если вы не будете знать, чем занимался товарищ Слюньков сегодня, то вы зря прожили свои ничтожные жизни, похабные низменные существа. И говорил Аксянцюк именно так, вот этими словами, и всё в нём радовалось, и тупых свиней у телевизора, тоже всё радовалось, потому что Аксянцюк был прав, когда говорил и имел в виду именно то, что говорил и о чём думал. Скажите спасибо, что я расскажу вам сейчас только про пленум, а не про съезд, потому что если я засяду пиздеть про съезд, то не будет вам исхода от моего пиздежа ни там, ни здесь, и можете забыть тогда о своей сраной шестой серии после меня, потому что не дождётесь вы её в жизни, в вашей убогой никчемной пустой мерзкой жизни, которую даже нельзя смыть в унитаз, потому что она не утонет, тупое и глупое пушечное мясо. И рыбьи глаза его не моргали опять. И тогда он начинал пиздеть про пленум и говорил, вы, мол, глупые животные, чьё место в зоопарке, не радуйтесь, что я начал про пленум, а не про съезд, я буду про пленум рассказывать так долго, что он вам покажется съездом. Потому что мне интересны пленумы, мне интересно, у нас на планете, откуда я прилетел, все любят слушать про пленумы в формате, блядь, съезда. Я лягушонок-мутант, на самом деле, я расскажу вам о докладе начальника Госплана БССР, чтобы, вам, сукам и уродам, было плохо, чтобы вам было так плохо, как не было никогда в жизни, не моргала эта инопланетная мразь или леприкон из леса под Толочином. Нет, знаете что? - глумилась эта мразь с рыбьими глазами, я передумал, сейчас я не буду сам рассказывать о докладе председателя или как его там, этого гандона, зовут? Я просто врублю его доклад целиком, чтобы вы порадовались, и поняли, что ожидает вас, когда мы все переселимся сюда. И смех его прямо в студии, в этой вырубленной на самом уёбищном в истории вселенских галактик фрезеровочном станке и оформленной самыми бездарными гуманоидами созвездия Восточной Россомахи студии, походил на велосипедный звонок. И был доклад, и ещё доклад, ещё сто докладов, и пленум уже напоминал съезд, но у этих блядей с Аксянцюком, с рыбьими глазами из телевизора, был свой план, чтобы, вы тупое сборище овец, не перепутали в другой раз съезд с пленумом, мы прекращаем вам ебать мозг про пленум, но рано радуетесь, сейчас, хохотал и прыгал на стуле в самой уёбищной студии в галактике Аксянцюк, мы расскажем про гаспадарку, чтобы вас от правильной литературной беларускай мовы трясло и тошнило и выворачивало наизнанку, чтобы тошнить вам уже было нечем при упоминании беларускай мовы. И, не моргал Аксянцюк, которого менял Уладзимир Шалихин, это поганое чмо в очках, этот канцелярский гриб и ходячий протез. Ну, как, спрашивал как бы Шалихин, неплохо? Теперь вместо Аксянцюка буду я. И я вам расскажу про гаспадарку на правильной и красивой беларускай мове, и вам уже не будет чем рвать, у вас вылезет наружу пищевод, и вся ваша двенадцатиперстная кишка, и весь ваш последний мозг, он вылетит как от пули и забрызгает вам салон. На большее, тупорылое стадо, вы и не годитесь. И была гаспадарка, куры, сёлета з гектара, тётки, большие тётки с большими пышными сиськами под телогрейками, работницы животноводческих комплексов Баранавичского и Оршанского раёнов. И Шалихин с экрана не выражал вообще никаких эмоций, потому что он был просто протез, он был весь протез, отовсюду, он умел просто иногда моргать. Смотрите, выродки и недочеловеки, как я говорю на одной ноте без интонаций, это потому, что я – протез, и я заебу вас так, что самый страшный адский ад с котлами, которого нет, а есть только гаспадарка и сацыялистычнае спаборництва, вам покажется тихим и милым санаторием на озере Нарочь. И вы не переключите, потому что, у вас в вашем сраном телеке есть всего две программы, а там, на первой, ничего, кроме концерта Валентины Толкуновой вам не покажут, а здесь вы ждёте свою сраную шестую серию и не знаете, когда я закончу пиздеть на одной ноте и выносить вам мозг рассказами про птицефабрику под Мозырем, а я не закончу пиздеть, и не надейтесь, потому что в мире есть только я и Аксянцюк, а ещё – пленумы, гаспадарка и силосные ямы. А если вы переключите посмотреть на Валентину Толкунову с Кобзоном и Розой Рымбаевой, то вы пропустите окончание моего пиздежа, потому что я очень хитрый протез, и слежу за вами, и могу подшутить, и как только вы переключите, я сразу завершу свой пиздёж, расскажу про надвор’е, такое же, как в Москве, и свалю в свой склад для протезов, откуда меня вытащат завтра снова. А раз вы не переключаете и не уходите на кухню, потому что боитесь пропустить Жеглова, то тогда я немного попизжу ещё. И покажу вам нарыс про воешку, про ВОВку, про костры души, вечные огни и партизанские тропы. На фоне моего тупого уродского нытья какая-то тётка буде пронзительно тянуть а-а-а-а-а, это типа память и скорбь. И я расскажу вам, неблагодарному отродью, про дедов и отцов, и покажу одного из них. И он расскажет вам, как однажды под Ушачами ранил немецкого оберштурмбанфюрера вилкой, которой только двадцать минут назад запихивал себе в прорезь под носом, в свою зловонную щель овсяную кашу. Ранил он его в глаз, а потом облил бензином и поджёг живого. Так он сражался за ваше счастье, тупорылые свиньи, говорил безразличный Шалихин, сверкая своими блядскими очками. За счастье, чтобы вы вот так могли сидеть и целый вечер, не досмотрев до конца хоккей, слушать мой однообразный голос и смотреть на мою вылепленную из глины морду. А Зинаида Бандарэнка включит вам песню про синий Дунай и весну сорок пятого года, потому что уже пришла пора новостей культуры, а у Ярослава Евдокимова сегодня юбилей – 200 тысяч лет творческой деятельности. И Зинаида Бандарэнка, которой самой уже лет полторста тысяч примерно, будет улыбаться, улыбаться, улыбаться и улыбаться. Всё время и долго. Ну, что, мои безмозглые дурачки? Думаете, скоро конец? А вот и нет, милашки и дурашки, смотрите, как я вас люблю, тепло светились её колдовские озёра в далёких телевизионных глазах. И свет её далёких телевизионных глаз, этой артистки из телевизора, из «Панарамы», которая никогда никуда не денется, даже если Землю атакует Марс, а на Молодечно обрушится тропический циклон «Катрина», освещал фестиваль народных искусств в Осиповичах, конкурс народных умельцев в Слониме и раённую доску почёта в Верхнедвинске. И пленум с гаспадаркай уже казался раем, куры – добрыми фрейлинами, а животноводческие комплексы и птицефабрики – замками и сказочными крепостями. А она всё не переставала, эта Зинаида Бандарэнка, улыбаться и хлопать своими нездешними глазами. Там, у нас на планете, откуда я прилетела, все друг другу улыбаются, и у нас всегда светит солнце, трудящиеся без конца ходят на демонстрации, не смотрят хоккей, сеют озимые и собирают с гектара. И они всегда довольны, всегда довольны, всегда довольны. Улыбалась она, улыбалась она, улыбалась она, и уже, этому тупому сброду, этому стаду жирных свиней, уже не нужна была шестая серия какого-то сраного фильма, этому тупому сброду, стаду жирных свиней хотелось только одного – спать и не видеть этих рож, этих поганых рож и не слышать их голосов, их тембра, их интонаций, которых нет, не смотреть на этот прах, а заснуть и больше никогда не проснуться, потому что завтра надо было с утра пиздовать на службу в собес и на завод, точить заготовки, которые все до одной спишут в брак, потому что у нас кривые руки, головы и сделанные такими же руками и головами станки, а вечером надо забежать в универмаг, потому что там по слухам обещали выкинуть югославские сапожки или махеровые кофточки. Или, блять, на худой конец, пижамку на баечке можно прихватить, если выкинут. Но это если выкинут, потому что это только по слухам, по словам Нинки, у которой двоюродная сестра свекрови работает в бухгалтерии в универмаге,а могут и не выкинуть, а могут выкинуть, а потом не достанется… Кончилось, блять, прямо перед нашими харями, перед нашими тупыми рожами, перед нашими свинскими рылами, как сказал и имел в виду Шалихин и Аксянцюк с «Панарамы», а Зина Бандарэнка стояла за прилавком и порола хуйню про купалаўски тэатр, который создал очередную постановку по байкам Кандрата Крапивы, про ворота бессмертия, или кто там про это написал? И вот эти тупорылые существа притаскивались домой, потому что перед ними кончилось, потому что заготовки все были отправлены в брак, потому что автобус сегодня был полный и пьяные работники нашего родного СМУ и ДСК орали, ну, блядь, граждане, ещё на полчеловечка, они сегодня пили клей в цеху, потому что трубы не завезли и работы ни хуя не было, и они пили столярный клей из банки, потому что кладовщица сегодня злая и ни по накладной, ни по блату не дала спирта. Поэтому они пили клей, привязав банку к фрезеровочному станку, который наматывал клейкую массу на сверло, оставляя спирт внутри банки, и его можно было пить. И вот они пили его, потому что работать ни хуя не хотели и не умели, а потом орали в автобусе, ну, граждане, ещё на полчеловечка… И хоккея вечером уже не было, потому что хоккейная команда не может играть каждый день. А «Панарама» была, потому что это - целостность времени, это цемент, эта наша гражданская оборона в школе и противогазы на морды на счёт раз-два-три… И завтра она была, и послезавтра она была, и всегда она была, и выходила она из самой поганой, сделанной из самого поганого картона в мире студии. И снова рассказывал Аксянцюк и Шалихин про надои, про «Гомсельмаш», про заслуженных учыцелей. А потом наступало воскресенье, и опять они не давали досмотреть хоккей, а Юрий Кривохижа так и катился по льду, пытаясь остановить шайбу, пущенную нападающим пермского «Молота» по нашим воротам при счёте 3-3, и опять Новицкий, этот комментатор с белорусского телевидения, вечный как вечность, говорил про уважаемых любителей спорта, а имел в виду совсем другое, и на уроках начальной военной подготовки дядька майор не выбирал выражений, когда у кого-то не получалось разобрать автомат. Вечная бесконечная бесконечность, паважаныя таварышы, улыбалась нездешним светом Зина Бандарэнка. И хоккей всегда и всегда заканчивался на тринадцатой минуте третьего периода.

* * *

Нет сейчас никакой «Панарамы», то есть может и есть, но это не то, не та «Панарама». Инновации, приватизации, ай-ти, компьютерные технологии, всё это мы уже освоили, говорил директор совхоза, обнаглевший, разжиревший хряк, одуревший от денег и безнаказанности, уставший от вседозволенности механизатор, не достойный ни смерти, ни жизни, блудливый холуй и денщик, хам, мерзавец и ничтожество, размножающийся без женщин, говорил он, и они напротив него - другие холуи, хамы, мерзавцы и ничтожества сидели, боялись дышать и что-то строчили в свои цетрадки. Да, а ведь и правда освоили. И хоккей сейчас показывают в прямом эфире полностью, и даже футбол. И передача называется «аналитическая» и «итоговая». События недели. Всё мелькает, блестит, переливается. Каждая блядь имеет ноутбук, куда беспрестанно смотрит, там ничего нет и неизвестно, подключены ли они эти ноутбуки, да и настоящие ли они, но они туда смотрят, создают впечатление. Из всего этого блестящего хаоса рождается ведущий без галстука, эта жидкая биомасса, который держит одну руку в кармане, потому что всё ненавязчиво и свободно. И она, эта жидкая биомасса говорит «здравствуйте» и ничего не имеет в виду, кроме этого «здравствуйте», потому что ему, этому кислому и плохо пахнущему тесту, нельзя ничего иметь в виду, кроме этого «здравствуйте» и «мы начинаем», потому что если оно что-то будет иметь в виду, кроме этого «здравствуйте» и «мы начинаем», то его завтра он уже не будет ведущим и не будет излучать такое здоровье и довольство жизнью. Его, этого гандона, выпорют розгами и отправят в рекруты. Не понизят в должности, не поставят на вид, не занесут в личное дело, не лишат премии и прогрессивки, не отдадут его путёвку в Геленджик более исполнительному товарищу, а сразу – на конюшню и в рекруты. И нет у него ни голоса, ни тембра, ни эмоций, ни рыбьих глаз, есть только вот это «здравствуйте» и «мы начинаем», а потом ещё немного «внутреннего законодательства», «выборов» и «сотрудников правоохранительных органов», как он называет тупых громил с рынка, надевших какие-то гимнастёрки и фуражки. И пригласит он в студию эксперта и политолога, чтобы он рассказал всё тому же тупому быдлу по ту сторону красной лампочки, а точнее, ничего не рассказал, а просто попиздел и полил воды про «местное законодательство» и «нашего лидера», потому что рассказать он ничего не может, этот эксперт и политолог, потому что он сам ни хрена не знает, да и незачем ему что-то знать, потому что унтерменши и недоделки возле телевизоров тоже ничего не знают, им даже уже хоккей не нужен, хоть его и показывают по пятнадцати каналам в любое время дня и ночи. И будет сидеть этот Лёша Беляев, политолог и эксперт, и разводить липкий пиздёж про то, как наш лидер, вот этот блудливый механизатор с усами, что-то погавкал с трибуны ООН между президентами Габона и Гваделупы, и всё это ООН сошло с ума от счастья, потому что это этот скот деревенский спас человечество от ядерной третьей мировой войны и от засилья мировых держав, сильных мира сего, типа. А эта медуза, существо без галстука, это прокисшее тесто, которому постеснялась бы пожать руку даже тюремная параша, будет сидеть и кивать по сигналу, когда ему в ухо подскажет режиссёр, чтобы создать видимость диалога и обмена мнениями. А эксперт и политолог, этот автор более чем тридцати научных работ по политологии, философии и всему на свете, с красной толстой, женоподобной, не влезающей ни в один экран мира и вселенной рожей будет сидеть, и сидеть, и сидеть, развалясь в кресле, и гнать про то, что «наш лидер» ещё раз дал понять им всем, что мы не такие, как они, и никогда не будем, и будет думать, что всё равно эти недоумки никогда не узнают, о чём я там писал свои более чем тридцать научных работ. А писал, я их, ха-ха-ха, о том, где у палки начало, а где у палки конец, и рисовал галочки в клеточках, старательно заполнял все клеточки, чтобы ни одной не пропустить, и вот теперь я – эксперт и политолог, и всё обосновываю и придаю всему переосмысление и фундамент. Так он думал, переливая из пустого в порожнее, и у него была раскормленная красная рожа, которую он разъел во время бессонных ночей, когда решал серьёзные политологические проблемы и искал глубинный смысл в выступлениях колхозного звеньевого в резиновых грязных сапогах. Потому что раньше было время сморчков и вертухаев, а теперь времени вообще нет, есть только пыль и прах, и упыри, которые этим питаются, потому что раньше в юности этот эксперт был старостой группы, и ему пиздец как нравилось быть старостой группы, и каждое начало каждого учебного года он сам лично выдвигал свою кандидатуру на должность старосты группы, и ему нравилось отвечать по телефону голосом старосты группы, что стипендию он сейчас не отдаст, потому что у него есть домашние дела, по которым он должен сходить, этот тролль из института, который сейчас уже стал университетом, потому что репликанты из колхозов, заполнившие кабинеты, или как они называют по-новому, офисы, решили, что если они поменяют одно слово в названии, то у них стразу расцветут науки как в Толедо, но на самом деле у него не было никаких домашних дел, за него всё делала мама, иногда посылая его в магазин за сметаной, и он сидел дома, всегда сидел дома и читал свои пыльные и мерзкие конспекты, в том числе и по литературе. По ним же он и получал свои блядские пятёрки и красные дипломы, потому что книг он не читал, да и читать не мог, потому что всё равно ни хуя бы в них не понял, потому что писатели там не называют фамилию и место работы персонажей, а только туману пускают, глумясь над святыми вещами. Ему просто нравилось говорить, что он, мол, тоже не привязанный сидит, но на самом деле, ему просто нравилось показывать свою власть над другими, ему нравилось, когда его ждут, просят и заранее согласовывают с ним встречу. И вот сегодня он – эксперт. И перед ним сидит медуза и поддакивает чего-то насчёт конституционного права. Они расскажут всё что угодно, они на всё способны, эти новые герои новой «Панарамы», которая вовсе сейчас не «Панарама», но это неважно, и они расскажут, эти неизвестно кто, питающиеся жиром и пылью, они вам расскажут о дронах, созданных по совместному проекту белорусских и туркменских разработчиков, что это будет одним из лучших оружий в мире, и точных. И недоноски и тупые свиньи возле телевизора будут рады, так как им уже не нужен хоккей, они нажрались и им не нужен Юрий Кривохижа, бросающийся под шайбу. Они счастливы жить среди процветания конституционных прав и свобод, которые им дарует та самая усатая сволочь, потому что вокруг фонари, светодиоды, много торговых центров, и их тошнит, когда они слышат беларускую мову, потому что это – деревня и колхоз, а они городские и современные жители, ведь сказала эта усатая мразь с тремя волосинками через потную лысину, что они уже всего достигли, всех этих технологий и инноваций.
Улетели инопланетяне к себе на Кассиопею и Андромеду, нет больше космоса, которому некуда торопиться, нет гуманоидов и похитителей тел. Им не во что вселяться, потому что из морских глубин повылазили пучеглазые медузы и прочие склизкие морские смрадные гады, и наступило такое время, когда времени больше нет. Есть только сплошной хоккей, в котором никто не бросается под шайбу, и выходящие вовремя сериалы про оперативников.

Конференция

When you search in vain to find
Some law-abiding citizen…

(Bob Dylan)


1.

Однажды земля пришла на приём к дантисту
со страшными зубными болями.

Нет сил моих доктор
сказала мать-земля
от землетрясений и зноя
ураганов и арктического холода
рассыпались мои камни-челюсти
потерялись в коловороте
стихий
буровых вышек
насосов
бесконечных могил.

нечем мне
пере
жёвывать
теперь.
нечем ловить тех
кто любит меня.

самой себе я кажусь
глупым солёным морем.

Подошёл к пациенту
всесильный Саурон
ослепляющий и тяжёлый
как долгий товарный поезд
доски
мазут
чёрный дым.
заглянул туда
в это жерло
в этот чёрный-пречёрный
противотанковый ров
в бесконечную долгую шахту лифта
гудит там долгое эхо
взглянул на куски камней
на чёрные обрубки
чёрного земляного рта
каналов
виадуков
труб-турбин
пере
жёванных жизней и гробов.

Он был странный тип
этот зубной доктор
в халате на рубашку
в цветной квадратик
на новый год
он украшал ёлку
болтами
шурупами
крепёжными изделиями
невыпадающими
ступенчатыми
откидными
корончатыми
гроверными
пустотелыми
и полупустотелыми
ему нравился блеск
индустриальных масел
он веселился как ребёнок
глядя как играет радугой солидол
в лучах гирлянд.

Он погремел своей вселенской бормашиной
протёр запотевший глаз
своё всевидящее зеркало
и сказал
две тысячи лет
матушка-кормилица
не кушать
ни на одну сторону
ни на другую.

2.

Спустя некоторое время после этого необычного происшествия в нашем городе произошла ещё одна странная история. Если не сказать, жуткая. Виктор Иванович Веденяпин, которого схоронили второго дня на городском кладбище №3 точно в соответствии с циркулярами жилкоммунхоза, явился на порог собственного дома и перегрыз, и передушил все поминки по себе. Всех домашних, то ли супругу, то ли вдову и всех знакомцев, дальних или ближних. Шум подняла припозднившаяся к празднику женщина из нотариальной конторы, такая полная, немного напоминающая тумбочку дама с увесистой папкой в пухлых ручках. Зайдя в дом, она плюхнулась в лужу густого вязкого вещества красного цвета, закричала, чем отвлекла нашкодившего Виктора Ивановича от своего занятия, и он, протянув руки вперёд, страшно захрипев, двинулся прямо к женщине-юристу. Милиционерам женщина рассказывала, что никогда не забудет этих плавающих глаз Виктора Ивановича и угловатых кривых движений человека, о котором только вчера читала некролог в районной газете. Растерянные и перепуганные милиционеры, листая содержимое папки, обнаружили в ней десять листов, обычных канцелярских листов бумаги, которые были исписаны одной корявой фразой: «В яме выгребной погребены останки совести», хотя женщина-тумбочка таращила глаза и божилась, что там было совсем другое. Страху на обитателей города нагоняло ещё и то, что Виктор Иванович, всю свою сознательную жизнь отработавший младшим инженером в «Гипроводхозе», был тишайшим и милейшим человеком с пышными дедушкиными усами. С того света он явился со свечой в руке и в том самом дорогом драповом костюме, который заказала его супруга в ателье «Индпошив одежды» на проспекте генерала Ватутина, что рядом с семейным общежитием СМУ-38. Клавдии Владиленовне пришлось похлопотать и побегать, чтобы достойно проводить мужа, который терпеливо лежал в гробу в спальне, ожидая погребения. Пустив в ход весь трагизм момента, и уложив новую роскошную причёску лаком-аэрозолью, Клавдия Владиленовна отправилась к Николаю Антоновичу и выбила у него две контрамарочки на воскресную театральную премьеру по пьесе одного современного автора. Говорили, что там не будет сцены, и актёры будут ходить прямо между рядами и приглашать зрителей к беседе. «Театр LIVE. Ожидается ажиотаж», - шепнула она, протягивая розовый конвертик с вензелями, заведующей ателье Анне Анисимовне.

Поэтому последнее, что мелькнуло перед глазами Клавдии Владиленовны, на фоне чёрно-красных небес, была фальшивая улыбка вот той самой главной закройщицы. Они считали себя подругами.

3.

- Товарищи, минуточку внимания, - сказал председательствующий.

Повышать голос не надо было: участники конференции  «Оборудование для строительства, ремонта, модернизации котельных, тепловых пунктов, ТЭЦ» были спокойными и негромкими людьми.

- Товарищи. Сейчас мы заслушаем доклад  Григоряна Михаила Петровича, инженера направления «Газовый анализ», по теме «Анализаторы дымовых газов, применяемые при запуске в эксплуатацию тепловых пунктов». Потом предлагаю сделать тридцатиминутный перерыв, вас ожидает буфет и свежий выпуск нашего печатного органа «Красный Котельщик», и я бы настоятельно рекомендовал обратить внимание на новую рубрику «Котлы на щепе и торфе» о новых разработках специалистов нашей области, а после перерыва перейдём к прениям по докладу Михаила Петровича. В заключении Петров Марс Русланович ознакомит нас со своими наработками и соображениями… Если не ошибаюсь, доклад Марса Руслановича называется «Системы химводоподготовки для  паровых и водогрейных котельных, ТЭЦ и тепловых пунктов». Товарищ Петров – человек в нашем деле новый, молодой, даже дерзкий. Замминистра на днях очень лестно отзывался о нём как о молодом специалисте, отмечал свежий взгляд ,напор, желание профессионального роста. Как раз всё то, что необходимо для развития нашей отрасли. Со своей стороны я тоже считаю, что, мысли Марса Руслановича заинтересуют всех нас. Нет возражений? Итак, давайте не будет терять времени. Пожалуйста, Михаил Петрович, вам слово...